Детские рассказы тетушки

Детские рассказы  тетушки

Золотые маковки церквей над рекою Гжать…

У меня до недавнего времени из старшего поколения из прямых родственников оставалась только одна тетушка- Римма Яковлевна Бушко-Жук-младшая сестра моего отца. 5 декабря 2013 года она покинула этот мир. В молодости она написала три прелестных рассказа, которые постеснялась опубликовать. Я решил исправить этот недостаток и опубликовал в местном агенстве Будурчи ее рассказы в 10 экземплярах, которые отослал ей, чтобы она подарила их своим друзьям. А чтобы их прочитал весь интернет, публикую здесь еще раз в память о ней. Они автобиографичны, я лишь позволил себе дописать к ним небольшое вступление, которое она отказалась включать в опубликованное из скромности. Здесь оно дается в полном объеме, так как теперь уже стесняться нечего.

То, что не купить и не отнять

Римма Горчакова

 Предисловие от издателя

            Эти три коротких рассказа посвящены тому далекому времени довоенной юности автора, которое уходит сейчас в небытие вместе с поколением, перенесшим основные тяготы двух наибольших зол человечества прошлого века- культа личности Сталина  и Отечественной войны.

Детские рассказы  тетушки

Моя последняя оставшаяся в живых тетушка родилась в предвоенное время  в небольшом смоленском городке Гжатске, который лежит в 180 километрах от Москвы и был знаменит в основном двумя событиями- тем, что в нем в свое время останавливался Кутузов и тем, что в него единственный раз за всю войну секретно перед Ржевской битвой приезжал Сталин. После войны он стал знаменит благодаря первому космонавту Земли –Гагарину, в честь которого и был переименован. Тетушка родилась в семье ревизора Горчакова Якова Николаевича и заведующей дома учителя Туриной-Туркевич Александры Андреевны. Отчество  у матери тетушки- моей бабушки- на самом деле было  Анджеевна, так как она была наполовину немка и наполовину полька и проживала до замужества в городе Даугавпилс. Во время войны Гжатск был оккупирован немцами и семья была вынуждена покинуть его и некоторое время проживать под Казанью в селении Высокая Гора. После войны Римма Яковлевна окончила институт имени Лесгафта, во время обучения в котором принимала активное участие в известных массовых парадах спортсменов, когда они стройными колоннами маршировали по брусчатке Кремлевской площади. Позже она вышла замуж за поэта-фронтовика Олега Бушко- Жук и практически всю оставшуюся жизнь посвятила организации комфортного существования своего мужа. Бушко-Жук был сыном известного главнокомандующего Крымской армии Бушко-Жук Михаила Осиповича, бравшей Краснодар в 1918 году. Он был лично известен  Ленину. 13 сентября 1921 г. нарком по просвещению А.Луначарский послал Ленину следующую депешу: «Посылаю Вам стихотворение тов. Бушко–Жука, Вам посвященное. Литературно оно очень плохо, но трогательно и, как пишут очевидцы, вызвало слезы у присутствующих при исполнении, причем слушатели собрали после 2 миллиона рублей.» Публикуется впервые. ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 4, ед. хр. 163, лл. 77 — 79. Михаил Иосифович Бушко–Жук, член партии с марта 1917 г., после Октябрьской революции — комиссар Новороссийского округа, в гражданскую войну воевал на Украине в должности военного комиссара 44–й (Щорсовской) дивизии, а потом — начальника штаба 133–й Таращанской бригады этого же соединения. См. о нем воспоминания сына: О. Бушко. Отцовские строки. — «Известия», 4 мая 1967 г., № 105. Луначарский прислал Ленину большое стихотворение, вернее, мелодекламацию под названием «Когда б малютка мог сказать» с посвящением: «Вождю, любимцу угнетенных, тов. Ленину». Тема мелодекламации, предназначенной для исполнения на сцене в сопровождении хора, тихо поющего «Вниз по матушке по Волге», — голод в Поволжье. Стихи неумелые, но взволнованные, проникнутые искренней печалью, — были очень злободневны.13 сентября 1921 г. Луначарский написал Бушко–Жуку: «Дорогой товарищ, Ваша мелодрама литературно слаба, но очень трогательна. Все, что я могу сделать, это переслать ее тов. Ленину, которому Вы ее посвятили. В „Известия" сообщил и надеюсь о напечатании» (ЦГА РСФСР, ф. 2306, оп. 1, ед. хр. 696, л. 132). Луначарский переслал в газету информационную заметку Бушко–Жука о состоявшемся концерте в пользу голодающих детей Поволжья. Об основном содержании стихотворения и его литературных достоинствах можно получить представление из небольшого отрывка: «…Но там, где помощь запоздает, Там, к ужасу живущих, так бывает: Родители, терпя и голодая, И за себя и за детей страдая, Невинный плач детей голодных Перенести не могут. И тогда Малюток в Волгу покидают… И в ней малютки замолкают В последний раз и навсегда ………… (пауза) Живые, сытые! Скажите?! Когда б малютка мог сказать, Когда б невинный и последний лепет До нас дойти бы мог, Скажите, что, что он сказал бы??…(пауза).» Далее приводится большая речь ребенка, умершего от голода, речь, полная революционного пафоса и обвинений в адрес мирового капитала. Под текстом стихов — пометка автора: «г. Переславль–Залесский. 10 августа 1921 г.» Стихотворение хранится в фонде Ленина (ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 4, ед. хр. 165 лл. 77–79). В последствии Бушко-Жук разошелся во взглядах с большевиками - ему  была очевидна тенденция к созданию однопартийной диктатуры именно большевистской партии и выступая на съезде, он сказал:«Товарищи! Я должен признать, что в борьбе с контрреволюцией мы пришли не к той цели, за которую боролись. Мы боролись за диктатуру пролетариата, а пришли - к диктатуре штыка ». 26 ноября 1920 Михаил Бушко-Жук был обвинен в убийстве уполномоченного по жилищным вопросам всероссийского Генерального штаба гражданина Гильбраса. 4 февраля 1921 Революционный Трибунал республики рассмотрел дело, выяснив, что в течение нескольких месяцев слушатель академии Генерального штаба не мог получить комнату для проживания своей семьи в составе жены и маленького ребенка, а обращаясь к гражданину Гильбрасу, сталкивался только с гордостью бюрократа. Приняв во внимание пролетарское происхождение, а также то, что в последнее время Бушко-Жук находился в фронтовых условиях, что и вызвало нездоровую возбудимость и импульсивное поведение, Ревтрибунал освободил подсудимого. После этого военная карьера командующего закончилась и в 1935 году он был арестован по обвинению в контрреволюционной троцкистской агитации и отбыл трехлетний срок в Воркуте. В 1941 году был повторно арестован и умер в 1942 году в заключении. Слава отца передалась сыну и он тоже стал известным диссидентом-правозащитником со всеми вытекающими из этого печальными последствиями. В Калуге, где проживала Римма Яковлевна, его называют калужским Солженициным. Младший Бушко-Жук как сына репрессированного на фронт не брали, но он все равно туда уехал и был фронтовым корреспондентом. После войны попал в диссиденты и был вынужден жить за 101 км от Москвы, после перестройки ему вернули возможность работать, он много выступал, вел большую общественную деятельность и известен тем, что написал общероссийский учебник для школ по этике и эстетике. Несколько лет назад Римма Яковлевна похоронила своего мужа и осталась одна. В мой последний приезд, когда я стал подробно расспрашивать ее о былом, она сказала мне, что она тоже пробовала писать и показала мне три своих рассказа, которые никогда не публиковались. И хотя я не считаю себя литературным специалистом, мне показалось, что они достойны того, чтобы быть опубликованными, так как несут в себе ту особую прелесть уходящего прошлого века, которая так согревает память в старости.

Рассказы опубликованы в редакторской правке Олега Бушко-Жук. 

КОНФЕТКА 

Детство наше было счастливое, вольное. Родители в то время не воспитывали детей. Все семьи вокруг нас были многочисленными, отцы и матери работали с утра до ночи, чтобы прокормить свою ораву, и мы, исполнив добросовестно свои домашние обязанности, были предоставлены самим себе.

А обязанностей у нас было немало: утром вытрясти самотканые половики, подмести пол, накормить кур, собаку, кошку, сходить за водой на речку, прополоть грядки, а вечером полить их.

Особенно донимали меня комнатные цветы, которых в каждой комнате и на подоконнике и у окна в кадках было огромное множество- целый лес. Помню, только в нашей детской спальне стоял фикус, филадендрон разлапистый и олеандр, цветущий розовым соцветием. Все это нужно было протереть – каждый листочек, полить, подтереть пол. Мамино увлечение цветами ужасно осложняло мою детскую жизнь.

До обеда день у нас был занят этими немудреными занятиями, а вот после обеда, который, как правило, состоял из щей и каши, мы были свободны.

Вся детвора с нашей улицы собиралась у нас во дворе, потому что мы жили в старом купеческом доме, с огороженным большим зеленым двором, где играли в лапту, зенгородку, двенадцать палочек, а в раннем детстве и в прятки. Уж очень много во дворе у нас было всяких закоулков – сараи, амбары, навес, курятники, сеновалы –все сохранилось от купца-лесопромышленника в отличном состоянии: строилось на века.

Ночью мы спали всей компанией на сеновале – девчонки в одном углу сеновала, мальчишки в противоположном. С вечера, намаявшись, уставшие, умытые купанием в нашей светлой речке, что протекала за нашей усадьбой, мы забирались в душистое сено и долго не могли угомониться. Мальчишки нас пугали страшными рассказами, мы теснее прижимались друг к другу, но страх не в силах был одолеть счастливую усталость и в конце концов мы безмятежно засыпали.

На зорьке мы просыпались еще до того, как пастух заиграет на своем рожке, собирая коров,- тогда на каждой улице были свои стада. Мы вставали еще раньше хозяек и по росе бежали всей компанией воровать яблоки у соседей. Иногда мы совершали набеги на сады тех, чьи дети были вместе с нами. Порою хозяева заставали нас врасплох, услышав шум падающих ядреных яблок о землю, гонялись за нами  с хворостиной, добродушно покрикивая: ”Ах, пострелята, вот я вам задам порку!” Мы с шумом скатывались с яблонь и, пригнувшись, где-нибудь между кустами смородины и крыжовника быстро скрывались через потайной лаз в забое и были таковы. Сердчишки наши гулко бились в испуге, но на следующее утро мы опять собирались уже на другом конце улицы.

Нас неудержимо влекла рискованность наших вылазок. Правда, в те времена в детей не стреляли из ружей, да и заборов настоящих не было, огороды были разделены лишь старыми покосившимися тынами. А сады у нас были при каждом доме, урожаи яблок большие, но они не считались у нас продуктами питания,- так, баловство для ребятишек. Заготовки на зиму не делали, да и не умели хранить плодовый урожай в зимнее время. Матери, прослышав о наших проказах, незлобно поругивали нас для острастки. Вспоминалось, что в прошлом году дед Михей, что жил в Сапожном переулке, даже отстегал Кольку- рваное ухо (он таким родился) крапивою, но не за яблоки, а за то, что, перелезая через тын, Колька свалил его в пруд.

Мы возвращались на наш сеновал с полной пазухой яблок, возбужденные и счастливые, что нам удалось убежать от порки, притаившись на часок- другой, а потом бежали на речку, шумно плескались в ней, разгоняя целые стаи плотвы и пескарей, которые прятались от нас в темные омутки нашей прозрачной, светлой, тихой Гжати. Затем мы разбегались по домам, где нас уже ждал пыхтящий самовар, скворчащая яичница на сковородке, а иногда – и любимые французские булочки, подогреваемые на крышке самовара.

Мы были счастливы и бездумно отдавались нашей вольнице.

Однажды Зинка Стукалова, чья многочисленная семья жила через дорогу от нас, привела к нам во двор чужую девочку. Она была хорошенькая, чистенькая, с курчавыми черными волосами, а на ногах у нее красовались белые носочки и такие же ослепительные белые туфельки с перепонками. Мы-то все бегали босиком целое лето и только изредка, когда нужно было зайти к маме на работу, мне приходилось одевать белые тапки с голубой резиновой подошвой- это считалось у нас верхом щегольства.

Оказалось, что к Зинке на квартиру приехала семья военнослужащего, которая состояла из трех человек: самого Иван Ивановича, маленького, тихого человека, его жены Валерии Леонидовны, красивой, пышной брюнетки и дочери Татьяны – так звали нашу новую знакомую. Мы благосклонно приняли ее в свою компанию и она так же резвилась и бегала с нами, играя в зенгородку и качаясь на качелях.

А качели у нас были знаменитые на всю улицу. Толстые веревки, которые отец принес с пеньковой фабрики, были перекинуты через толстую балку навеса, соединяющую два бревенчатых амбара. На петлях веревок лежала полутораметровая толстая доска – и мы раскачивались на этих качелях по четыре человека сразу, попарно стоя друг за другом.

Таня визжала от восторга и страха, когда верх качели опасно взлетал к самому потолку навеса, и ушла только тогда, когда за ней пришла ее мама.

На следующий день мы отправились на дальнюю купальню, где речка резко изгибалась и поэтому с одной стороны берег был крутой, так как его всегда подмывало течением, и глубина там позволяла нам прыгать с самодельной вышки – упругой доски, закрепленной над обрывом под выветренный корень сосны.

Таня вместе с нами шумно плескалась, плавала наперегонки, прыгала “солдатиком” с вышки. Возбужденные и посиневшие, мы выскакивали на берег, бегали друг за другом, чтобы согреться, и разомлевшие, грелись на солнце.

Вскоре Витка Стукалов, карапуз шести лет, что увязался за нами, стал хныкать и проситься домой- он хотел есть. 

Когда же подул ветерок и солнце скрылось за легкими облачками, мы разожгли маленький костер – и даже Витька успокоился, глядя на огонь.

Таня подошла к своей сумочке, вытащила из нее пакет и раскрыла его. Мы увидели много-много конфет в разноцветных бумажках. Конфеты были шоколадные, такие красивые и вкусные, какие мы получали только на Новый год в подарках. Все заворожено смотрели на это богатство.

-Угощайтесь, -небрежно сказала нам Таня.

Украдкой поглядывая друг на друга, мы не решались протянуть руки к пакету. Тогда Татьяна, взяла пакет и стала бросать через костер каждому из нас по конфете, приговаривая: “ Лови, это тебе, а это тебе, а теперь ты лови”.

Мне она тоже небрежно перекинула конфету, конфета упала через мою голову и покатилась с крутого берега в речку.

-Ну, что же ты такая неуклюжая, надо было ловить-, снисходительно промолвила Татьяна,- На, лови еще!- Она опять бросила мне конфету, я машинально поймала ее, иначе шоколадка попала бы мне в лицо.

Возникла какая-то неловкость. Все с любопытством посмотрели на меня. Я вспыхнула, встала, молча бросила конфету в костер, подобрала сарафан и пошла домой.

-Фу, подумаешь!- фыркнула мне вслед Татьяна.

На следующий день я одна раскачивалась на своих качелях, а мои друзья шумно веселились во дворе Стукаловых.

Не выдержав, я взяла книгу “Принц и нищий”, забралась на крышу дома, спряталась за трубу и стала загорать. С крыши нашего дома отчетливо просматривался двор Стукаловых – там Татьяна учила моих неверных подружек кататься на велосипеде.

Слезы душили меня, я отчаянно пыталась вчитаться в страницы любимой книги, стараясь не глядеть в сторону зинкиного двора, но это было выше моих сил.

Зинка уже уверенно держалась на велосипеде,  Любка и Веерка прыгали от нетерпения у крыльца дома. Зинка что-то крикнула, Витька побежал открывать калитку – и она выехала на мостовую улицы.

Вот тут она и просчиталась! Наша улица, как и все в нашем городишке, была выложена булыжником, и хотя ежегодно ее ремонтировали, к концу лета она всегда основательно разбивалась орловскими ломовиками, на которых колхозники везли урожай в склады Заготзерно у вокзала, неподалеку от нашего дома. Не проехав и двух метров, Зинка провалилась в ухаб и с грохотом распласталась на булыжниках, велосипед оказался сверху нее, педали продолжали крутиться. Зинка захныкала от испуга и боли, Витька закричал, Любка и Веерка бросились к пострадавшей, а Татьяна побежала домой.

Теперь я уже не скрывалась за трубой, а встала на крыше во весь свой рост и злорадно расхохоталась!

Из калитки выбежала Татьяна с матерью. Валерия Леонидовна молча рывком подняла велосипед, осмотрела его, шлепнула Татьяну по заднице и, мельком взглянув на Зину, которая уже сидела в канаве и, скуля, потирала ушибленную коленку, повела велосипед и Татьяну домой.

-Ну, как, покатались, подъедалы несчастные?!- прокричала я и, отомщенная и ликующая, спустилась вниз к себе во двор.

На следующий день первой ко мне пришла Верка Наумова.

Машка, давай качаться на качелях,- с отчаянной решимостью, будто как ни в чем не бывало, обратилась она ко мне.

Я молча пошла под навес. Веерка поплелась за мной.

Вскоре появилась и Любка Манюшкина, а за ней прибежали остальные мои подружки. Наш двор снова огласился, зашумел и зазвенел детскими голосами. Не пришли только Зинка Стукалова и Таня.

Ночевали мы в эту ночь на сеновале – снова почти всей компанией.   

ДЕБЮТ 

Все началось с того, что я родился на десять дней позже определенного врачами срока и еще в утробе матери от недостатка воздуха и питания у меня глаза вылезли из орбит. Так с пеленок и пошло –лягушонок. Мои глаза, что перископы глядели на мир испуганно и удивленно, и меня все радовало. Даже червяки, выползшие откуда-то на асфальт улицы после ночного дождя, не вызывали во мне омерзительного чувства гадливости и дрожи, когда я наступал на них своими босыми ногами. Я собирал их в коробку из под леденцов, которые мама приносила мне почти каждую субботу, и, сидя на лавочке под окном нашего домика, наблюдал с любопытством за этим кишащим клубком живого мяса. Однажды в огороде я подглядел, как червяк, сузив один конец своего резинового тела, врезался в почву под картошку и исчез. В другой раз, копая вместе с бабкой грядки, я разрезал своей маленькой лопаткой червяка пополам, и одна его половина скрылась в землю. Червяк остался живым! Это сильно поразило меня, и когда я получал от бабки оплеухи, на которые она была щедра, я втягивал голову и, как червяк, хотел врасти в землю. Я все думаю, что и ростом я не удался от постоянного усилия укоротиться и стать незаметным. Я складывался, как гармошка, от непроходящего страха и неуверенности, стал толстым и неповоротливым и уже в тринадцать лет меня звали во дворе НЮФ-НЯФ-УТИНЫЙ НОС.

Радости сверстники мне не доставляли, я им – тоже. Ни в лапту, ни в зенгородку меня не принимали играть, по той простой причине, что бегая, я постоянно умудрялся запутываться своими коротенькими ножками и в самый ответственный момент падал лицом вниз, взрывая своим утиным носом длинную дорожку земли. Команда противников была в диком восторге, визжа и приседая, изображая изнеможение от смеха и удовольствия при виде моего изуродованного, грязного лица и синяков на нем. Меня с позором изгоняли из команды, но я быстро забывал обиды, а мальчишки не забывали проигрышей по моей вине, и поэтому чаще всего я забирался на чердак нашего дома и оттуда завистливыми перископами, вращая их вслед за мячом, глядел на веселых и жестоких ребят.

Намаявшись от духоты чердака, я шел в огород собирать и ловить жучков, бабочек и червячков. Мои коллекции и гербарии вызывали всегда зависть девчонок нашего класса и одобрение Галины Павловны – учительницы ботаники. В то время я не думал, что моя жизнь так и пройдет среди засушенных насекомых и цветов, а потом среди мышей, крыс и собак.

Утешение я находил и в среде девчонок, которым нравилась моя беззащитность и, будучи сами презираемые мальчишками, они безжалостно и назойливо покровительствовали мне.

Школьные годы прошли почти бесцветно, если не считать одного случая, о котором я расскажу позже. Зубрежки – я был примерным учеником – легкие волнения перед экзаменами и какая-то бездумная, гнетущая пустота после них, заброшенная, пыльная пионерская комната, похожая на свалку старых вещей, где я с девчонками готовил праздничную колонну, лепя бумажные цветочки или выпуская разноцветные витрины ко всяким знаменательным датам – вот будни моего ученичества.

По-настоящему я волновался и чувствовал какой-то трепет в душе и приподнятость в праздничные дни и в конце учебного года. Я был реквизитором в нашем драматическом кружке, декоратором, костюмером, в общем занимался хлопотливым, казалось бы незаметным, но необходимым делом. Я бегал по старым бабкам, многочисленным родственникам своей матери, в народный театр, выклянчивая, высматривая всякие тряпки, юбки, кофты, перья, старинные редикюли и веера, вуали, цветы и прочий затхлый, блестящий хлам, необходимый для украшения их величеств: в то время любили ставить спектакли с королями и прочими важными особами. Хлопот у меня было много.

Когда я учился в девятом классе, учительница русского языка и литературы Мария Ивановна, наша руководительница драмкружка – дородная, красивая и серьезная дама, объявила нам, что будем ставить к выпускному вечеру пьесу Шварца «Голый Король». Выбор пьесы, а главное распределение ролей всегда были волнующим событием в драмкружке, вызывали всякие толки, споры и даже ссоры. Все ребята мечтали играть плутов, умных и озорных, а все девчонки- принцессу. Один только Толька Тельпугов никогда не волновался. Он знал, что будет играть то, что выберет сам. Выбрал он короля – он всегда играл всяких важных особо от королей до военоначальников, так как обладал незаурядной внешностью, надменным взглядом и уже прорезавшимся властным баритоном, из-за которого млели все девчонки. Уже с 7-го класса он готовил себя по крайней мере в «Мордвинова» и родители его, скромные, интеллигентные служащие конторы госбанка наняли ему даже педагога – актера нашего театра – важного, толстого и не очень доброго господина. Через год Тольке предстояли экзамены во ВГИК. Толька всех затмевал своей эрудицией в части драматургического искусства, но не важничал и дружил со всеми ребятами класса.

Но больше всего он выделял меня, так как чувствовал искреннюю привязанность мою к драмкружку и любовь к театру. С ним мы бегали на все спектакли нашего драмтеатра, чаще всего по контрамаркам, которые доставал нам его педагог-актер. Несколько раз Толька участвовал в массовых сценах в спектаклях драмтеатра и вскоре мы стали там своими людьми. Надо сказать, уже тогда я научился извлекать выгоду из любого знакомства для нашего драмкружка. И редко я выходил без трофеев из реквизиторского склада театра. Мои перископы и вся моя нескладная фигура вызывали доверие и сострадание в людях, а в конце концов и улыбки. И я рано почувствовал преимущества своего нелепого смешного вида- Актером тебе надо быть, -часто говаривал мне Толька. -_Робость, робость надо преодолеть! С такой внешностью – талант не обязателен! Попробуй, а! Ну вот хотя бы плутом!

Я радостно замирал, но робости преодолеть не мог.

Репетиций я не пропускал, так как одновременно исполнял и должность суфлера.

Наш спектакль был приурочен к выпускному вечеру десятиклассников, который проводился ежегодно в железнодорожном клубе, так как наша школа была для детей железнодорожников. Клуб для нас был вторым домом. Все друг друга знали, многие дружили семьями, все жили рядом, в поселке, здесь же неподалеку, и обстановка в клубе всегда была какой-то теплой, семейной.

Драмкружковцы в день премьеры уже днем собрались в клубе, чтобы еще раз сделать репетиционный прогон, тщательно подготовить сцену, декорации, костюмы, реквизит.

Толя Тельпугов в клуб не пришел. Посылали за ним ребят, но им никто не открыл. Задерживалась и Мария Ивановна, всегда такая пунктуальная и обязательная.

Это вызвало у нас некоторую растерянность. Репетиция срывалась. Мы уже хотели вернуться в школу, что была на расстоянии пяти минут ходьбы от клуба, но, наконец,  Мария Ивановна пришла – какая-то странная, необычная. Она сухо распорядилась готовить костюмы, реквизит и тихонько отозвала меня в сторону.

-Коля! – она поперхнулась, помолчала, сделала какое-то глотательное движение, затем взяла мои руки в свои и тихо сказала: - Тебе придется играть короля.

Я вздрогнул. Испуганно взглянул на нее.

-Подожди!- остановила она меня.- У нас безвыходное положение. У Толи …- она опять запнулась,- ангина, он потерял голос, а ты знаешь всю роль. Ты справишься, я знаю. И Толя просил тебя, ведь он всегда говорил, что ты актер по своим данным, и только неуверенность мешает тебе проявить себя. Выручай, Коля, и Толю и нас.

Что-то пугало меня в Марии Ивановне, а она, не давая мне опомниться и возразить что-либо, повторила: - Так надо, коля, так надо! – и сама повела меня в костюмерную наскоро подгонять костюм по моему росту- Толя был выше меня на голову.

Я волновался, но Мария Ивановна успокаивала меня, говоря, что короли, как правило и были небольшого роста и такие же круглые, как и я. И происходило это от того, что все они женились в узком кругу царственных особ и поэтому вырождались и часто случалось, что вообще они рождались с какими-либо наследственными пороками, уродствами и заболеваниями. Она даже приводила мне примеры из истории. Вспомнила и Петра I и его сына и Павла I и даже Нефертити, у которой был изуродован череп. Ошеломленный, свалившейся на меня ответственностью, я никак не мог уловить связи Нефертити со мною, но все это меня парализовало и я покорно подчинялся рукам и голосу Марии Ивановны.

Первый акт спектакля прошел для меня, как во сне. Я важно восседал на троне, разодетый в «парчу», бархат и горностай. Бархатная накидка была сделана из старой бабкиной плюшевой скатерти, сожженной утюгом с одного края и чтобы прикрыть это место, на меня накинули коротенькую тальму из белой бумазеи, прицепив к ней черные кусочки бумаги, что должно было изображать горностай. Плуты, которые ткали наряд для короля, забавляли публику своим остроумием, изворотливостью, принцесса пленяла своей инфантильной красотою, а я бесцветно, как мне казалось, изрекал реплики, полагавшиеся мне по роли.

Выбегая за кулисы, мы встречали Марию Ивановну. Она шепотом подбадривала нас. Зал смеялся, рукоплескал.

Для финальной сцены , Мария Ивановна увела меня одеваться в отдельную темную каморку без окон, где стояли старые декорации, Подала мне белые штанишки до колен на резиночке и с кружевчиками внизу, приказала мне натянуть их, на ногах у меня были надеты пьексы с задранными носами и желтыми блестящими бантами, на голое тело Мария Ивановна перекинула алую широкую ленту с орденами замысловатой формы и звездами, а на круглую мою курчавую голову водрузила корону.

-Уже твой выход, все идет отлично,- шепотом проговорила Мария Ивановна, быстро провела меня по темным кулисам и вытолкнула на сцену, в последний момент вложила в мою левую руку королевский жезл.

На сцене стояла массовка и ждала выхода короля в новом костюме. Я выскочил на сцену, споткнувшись о занавес, и остановился. Зал замер

На сцене стоял розовый рыхлый мальчик- толстячок, в нелепых подштанниках, огромных пьексах, со сдвинутой на ухо короной, с вытаращенными испуганными глазами и не мог сделать шага вперед. Это длилось вечность.

Но вот кто-то хихикнул и зал взорвался. Хохотали все, массовка сначала растерялась, но, вторя залу, начала смеяться, корчась от бессилия сдержать прорвавшееся веселье.

Я бросился назад, но натолкнулся на свою свиту, увидел за кулисами Марию Ивановну, которая как-то странно дрожала и держала платочек у носа. Шарахнулся в сторону, запутался в занавесях, упал на четвереньки, в таком положении попятился назад на публику, королевский жезл ударил меня по голове, свалил корону, она покатилась на середину сцены, я неуклюже поднялся, побежал за короной, схватил, прижал к животу, надеясь, что хоть она прикроет мою розовую наготу, стал метаться по сцене, ища куда бы спрятаться. Пот, слезы, отчаяние были на моем лице.

Зал стонал.

Занавес опустили.

Я шмыгнул в свою каморку, весь дожа и стуча зубами от холода и ужаса позора и падения.

Глухо раздавались аплодисменты зала, шум, грохот стульев.

Я долго сидел в темноте, а когда затихли кулисы, крадучись вышел из своего убежища, переоделся и ушел в темноту ночи.

Домой я не зашел, а сразу поднялся на чердак, где летом я обычно спал, хранил свои книги, коллекции, гербарии. Заснул я поздно.

Рано утром я пошел на речку, что протекала у нас за огородом, долго сидел на берегу, затем выкупался и когда вернулся домой, вся наша семья сидела за утренним чаем.

Здесь же была и Мария Ивановна.

-Ну, вот и наш триумфатор – встретила она меня. -Вы знаете, -обратилась она к родителям,- у Коли несомненный сценический дар.

Я вспыхнул и вышел в другую комнату.

Следом за мною вошла Мария Ивановна.

-Коля, я ведь серьезно это говорю.

-Как же так? А хохот, свист, топот?

-Вот именно, Коля. Важные, напыщенные, глупые короли только этого и стоят. Они смешны и нелепы. А вызвать смех, издевку народа над своим королем может только очень талантливый человек        

Тогда я поверил ей.

Мы долго говорили с Марией Ивановной о нашем школьном театре и его будущем. Начинались летние каникулы. Мария Ивановна порекомендовала за лето прочитать драматургию Шекспира, Чехова, Горького с тем, чтобы в начале нового учебного года решить, что нам готовить к постановке в новом учебном году.

Когда я пошел провожать Марию Ивановну, у калитки она нерешительно остановилась.

-Ты ведь очень любишь Толю Тельпугова?

Я кивнул головой.

-Сходи к нему, он не болен, он просто завтра уезжает из нашего города.- Помолчала и тихо добавила: - С матерью.

На вокзале провожал Толю один я. Они никого не известили о своем отъезде. Это было за четыре года до войны.

Актером я не стал. Я вообще перестал ходить в театр.   

 

НА МАЛЕНЬКОЙ СТАНЦИИ

В марте 1943 освободили Гжатск- мой родной город. Мама сразу же засобиралась в дорогу и отправила письмо отцу, чтобы тот выслал нам вызов на родину: отец уже больше года, как вернулся  поближе к родным местам и работал в одной из смоленских организаций, которые в то время располагались в городе Кондрово.

Однако, с отъездом нам пришлось повременить, и в мае мы опять засеяли наш огород перед домом и участок, выделенный за поселком под картошку.

Вызов пришел, когда уже собирали урожай с полей и огородов, и для того, чтобы уехать, нам нужно было срочно реализовать наши заготовки на зиму. Картошку мы погрузили на грузовик, который выделил управляющий госбанком, где мама служила кассиром, и она повезла ее на базар в город Казань. А соленые огурцы мы с сестрою пошли продавать на вокзал, к поездам. В то время мимо нашей станции проезжало много составов в Сибирь, на Урал - и обратно на запад: с военными, ранеными и просто гражданскими.

Нам были стыдно торговать, все нас знали в поселке –эвакуированных там жило мало,- поэтому мы ходили к вокзалу уже в сумерках.

Долго поезда на нашей маленькой станции не задерживались: пять-десять минут- и отправлялись дальше. Наш товар раскупали быстро, так как мы продавали огурцы для тех времен дешево: десять-пятнадцать копеек за штуку. Привокзальный базарчик был скудным, годы были несытными, и когда подъезжал поезд, все пассажиры сразу бросались к нам, протягивая монеты, сами выхватывали из ведра огурцы и мчались к своим вагонам. Шум, толкотня, лязг колес, гудки паровоза- оглушали меня; деньги, руки-все мелькало передо мною, я плохо соображала и плохо ориентировалась в этой суете.

Однажды из толпы окружавших меня солдат протянулась ко мне мужская рука и глухим голосом кто-то проговорил:

-Девочка, дай мне огурец за так, у меня денег нет.

Почему-то все притихли, а я, послушная этой необычной просьбе, лихорадочно схватила первый попавшийся огурец и сунула его в руку солдата. Огурец был скрюченный и уродливый. Он сразу исчез в ладони солдата. Я быстро опустила руку в ведро, пытаясь найти огурец получше. Но хорошие огурцы уже расхватали. Я растерянно подняла голову. Вокруг меня стояли солдаты и молча смотрели на меня, а тот уже повернулся ко мне спиной и медленно, чуть сгорбившись, с перекошенной фигурой, с приподнятым левым плечом- удалялся от меня, зажав изуродованный кривой огурец в правой руке. Левой у него не было.

Я беспомощно оглядела солдат, они все так же молча смотрели на меня, и я заплакала.

Какой-то старый дядька положил мне руку мне на голову и стал утешать:

-Ничего, дочка, ничего, ты же не видела! Не плачь, милая, не плачь!

Рыдания сотрясали мое маленькое тщедушное тельце, а он все поглаживал меня по голове.

Раздался свисток, поезд тронулся, дядька бросился к вагону и, уже стоя на подножке, все кричал мне:

-Не плачь, дочка, не плачь!

Распродав всю картошку, мама вернулась из Казани поздно вечером, когда мы были уже в постелях. Как я заснула, не помню, а ночью мама меня разбудила: я стонала и плакала во сне.

-Мама, мама!- горько всхлипывая, я прижалась к ней. -Я ему дала самый плохой огурец, самый плохой!

Мама тоже заплакала, обняла меня  и, не пытаясь даже утешить, тихонько приговаривала:

-Вот беда-то, вот беда!..

Вконец измученные слезами, мы заснули только под утро.

Вскоре мы уехали из Татарии – сначала в Кондрово, а затем вернулись и в Гжатск, а в памяти моей до сих пор отчетливо видна спина солдата, чуть сгорбленная, с приподнятым левым плечом.   

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить